Илья Машков. Авангард. Китч. Классика. И это все о нем?

Да, не оказалось бы слова «китч» в названии выставки, было б скучно. Без интриги. На «китч» захотелось взглянуть. Взглянуть пришлось дважды, потому что в первый раз, дойдя до этого самого китча, мы решили, что там дальше вовсе не Машков и… недосмотрев, ушли. Потом оказалось, что соцреализм и всякие там пионеры и санатории – это тоже Машков. Не приняли. Просто смирились.

А настоящий Машков – это тот самый авангардный с натюрмортами, портретами, пейзажами, где всё дышит, играет, радует.

В пресс-релизе выставки сказано, что «художник неоднократно возвращался к одним и тем же темам, переосмысляя их с интервалом в пять-десять лет. Машков развивал своё живописное восприятие на основе метода Поля Сезанна и считал, что это позволит войти в классическую традицию и начать новую эпоху Ренессанса на современном этапе…». Наверное, он имел право так считать.

… Надо признаться, что на самом деле существует два Машкова: один времен Бубнового валета и другой после 1930-х. Какой из них подлинный? Оба.

Первый был смел, дерзок и умел все. Ничего не боялся. Жил на полную катушку. Второй – гражданин страны Советов, который писал вроде бы как и раньше, но на другой основе. Ведь сказано же про него в официальной биографии: русский художник-авангардист и представитель московского соцреализма. Воспоминаний о нем предостаточно.

Среди учеников полно знаменитых фамилий: Фальк, Мухина, Лабас, Осьмеркин, Гончаров… О его картинах, например, о натюрмортах с мотивами подноса, об орнаментальном принципе организации предметов искусствоведы понаписали немало диссертаций. А между тем в его фруктах и вазах, дичи и рыбах, фоне – эффект обаяния. Простота подлинная. Можно любоваться мазком, грушей, графином и разглядывать каждый предмет бесконечно. В них свежесть и сочность. Они живые. Художник вчера всё расставил, рассказал ученикам, что тут и как, а сегодня мы смотрим. Неподдельным золотом отливает медная посуда, и эти сказочные жестянки, какие ж они плотные, вечные, красивые. Говорящие.

Вкусные фрукты. То на белом фоне, то на фоне подноса. Кто-то скажет – примитивизм. Не в смысле течения как такового. В смысле что устарело. И пройдет мимо. Но ведь большинство не проходят, а смотрят, изучают.

Сочетание натюрморта и пейзажа мы видим на холсте «Натюрморт с фигуркой (Фарфоровая статуэтка и часы) – это в духе Машкова начала 1920-х (экспонировался на художественной выставке картин в 1923 году в Москве).

Пейзаж a la Машков, можно сказать, продолжение натюрморта, причем в его пейзажах все ищут влияние Сезанна. И это правильно, просто не все живописцы того времени (да и нынешние тоже) смогли постичь так называемый свободный «сезанизм» в том плане, что прежде всего надо думать – потом писать (актуальщики, например, стараются думать, но у многих из них с воображением явная напряженка).

Вот уж чеховский домик в Гурзуфе не писал только ленивый, а у Машкова, согласитесь, самый такой реально «чеховский». И Мясницкая – так Мясницкая, уютная и незыблемая. И зимняя Москва – холодная, своя. Не говоря уж об итальянских пейзажах (один только акведук в Нерви в долине Валь-Бизаньо чего стоит)! А полотно 1912 года «Новодевичий монастырь» в 1922 году экспонировалось на художественной выставке в Берлине.

Если натюрморты и пейзажи само обаяние, то портреты – сама история. Образы времени. Общеизвестный автопортрет – визитная карточка 1911 года. В нем никакого секрета, а всего лишь суть, глубина характера. Но вот женские образы. Есть лирические, почти как у Серова, а есть авангардные, в том смысле что необычные не только для того времени начала прошлого века и столь же сочные, как и натюрморты.

«Дама с контрабасом» (1915 год) – вообще любопытна со всех точек зрения, почти классический портрет да еще и собственная картина на стене. Тут вам и образ, и пейзаж, и натюрморт, и интерьер – всё сразу. Попытайтесь только убрать тыкву на полу или корзину на пианино – и всё рухнет.

Портрет Ефрема Курлянда, собирателя картин художников «Бубнового валета», написан крупными разноцветными мазками, что вполне в духе времени. Во взгляде – уверенность.

Машков часто писал художников. Мильман, Шимановский. Такие разные, как будто у каждого свой автор: слегка лубочный и спокойный Шимановский и участник «Бубнового валета» Адольф Мильман – неожиданный, с элементами символизма.

Машковские «ню» – своего рода уход от Серова, вариации на тему Матисса, снабженные своим духом и своим видением, тем более если учесть, что практически до конца XIX века обнаженку в стенах Московского училища живописи, ваяния и зодчества и не писали.